Практическая софистика: запрещенные приемы
Также данная книга доступна ещё в библиотеке. Запишись сразу в несколько библиотек и получай книги намного быстрее.
Как читать книгу после покупки
Посоветуйте книгу друзьям! Друзьям – скидка 10%, вам – рубли
По вашей ссылке друзья получат скидку 10% на эту книгу, а вы будете получать 10% от стоимости их покупок на свой счет ЛитРес. Подробнее
Стоимость книги: 500 ₽
Ваш доход с одной покупки друга: 50 ₽
Чтобы посоветовать книгу друзьям, необходимо войти или зарегистрироваться Войти
- Объем: 230 стр. 66 иллюстраций
- Жанр:о раторское искусство / риторика, с аморазвитие / личностный рост
- Теги:и скусство общения, и скусство спора, о бучение дискуссииРедактировать
Практическая софистика: запрещенные приемы
Шрифт: Меньше Аа Больше Аа
Предисловие
Пробежав глазами по оглавлению этой книги, вы, конечно, спросите: при чем здесь софистика? Ведь речь здесь идет, кажется, о риторике? Разве не риторику называют «наукой убеждать»? Разве не к ней относятся такие вопросы, как композиция публичного выступления, методика аргументации, фигуры речи.
Разумеется, вы правы. Все это изучает риторика. Однако изучает она это весьма специфическим образом, и для наших задач она совершенно не подходит.
Та риторика, которую преподают в современных лицеях и вузах, давно дискредитировала себя как предмет, совершенно закосневший в своих формах и вызывавший тошноту и зевоту уже у современников Пушкина. Вот, например, как характеризовал ее Белинский: «И какие же плоды этого учения? – Бездушное резонерство, расплывающееся холодною и пресною водою общих мест или высокопарных риторических украшений. И потому ученик, образованный по старой системе, напишет вам рассуждение о том, что знает, а между тем не умеет написать записки, простого письма. Это похоже на человека, который умеет ходить на манер древних героев, со всем театральным величием, а не умеет ни войти, ни стать, ни сесть в порядочном обществе. О господа, ужасная эта наука – риторика! Блажен, кто мог стряхнуть с себя ее педантическую гниль и пыль, и горе тому, кто навсегда и поневоле остался щеголять в ее мишурной порфире, в ее бумажной короне на голове и с ее деревянным кинжалом!» [1]
Советы, содержащиеся в многочисленных пособиях и учебниках по риторике, часто банальны и неприменимы к реальным ситуациям. Практически все они сводятся к сентенциям типа: «Важно использовать только убедительные аргументы!», «Нужно находить слова в любых ситуациях!», «Штука в том, чтобы производить положительное впечатление на людей!», «Больше синекдох, хороших и разных!» Вот спасибо вам большое! А то мы не знали! Но вот только какие именно аргументы нужно считать убедительными? И как находить нужные слова? Ответа нет – авторы безмолвствуют.
Все то же касается и логики, которую часто противопоставляют риторике как дисциплину строгую и научную, а стало быть, единственно способную открыть истину в любом споре – важно лишь неукоснительно соблюдать ее законы и правила.
Дискуссии «логиков» – это «идеальный газ», в природе такие не встречаются. Хотя в иное телешоу они могли бы добавить толику пикантности:
– Все филателисты – люди. Вы – человек. Значит, вы – филателист, коллега! Что и требовалось доказать!
– Минуточку, милейший! Прошу вас обратить внимание, что вы только что нарушили правило второй фигуры силлогизма!
– В самом деле? М-м-м-м… И впрямь, коллега! Приношу вам свои глубочайшие извинения! Признаю свою ошибку!
Не терпевшие искусственности и нарочитости стоики стремились перевести искусство публичных выступлений на строгие логические рельсы и совершенно изъять из него всяческую театральщину. Но первый же из таких ораторов, благородный всадник Рутилий Руф не смог защитить в суде от наговора даже самого себя и, проиграв дело, лишился всего имущества и был отправлен в изгнание. Хотим мы такой судьбы? Нет.
Софистика, из которой, по сути, выросли оба направления в искусстве аргументации – назовем их условно «логика» и «риторика» – не знала разделения на разум и чувства, расчет и аффектацию, на лед, как говорится, и пламень. Возникнув в эпоху становления демократических институтов в греческих полисах, она с самого начала преследовала практические цели. Софисты, плоть от плоти древнегреческой демократии, учили не просто абстрактному красноречию, но искусству побеждать – одерживать верх в спорах и тяжбах, склонять на свою сторону суды и собрания, создавать условия для реализации своей политической программы.
В отличие от многих своих предшественников, прежде всего Гераклита, считавшего единственным источником философии божественное вдохновение, софисты не только признавали принципиальную возможность обучения практической мудрости, но и активно ей занимались, впервые начав взимать за это деньги. Именно с софистов берет начало феномен профессиональной философии. Характерна надпись на могиле Фрасимаха, приведенная Афинеем: «Имя – Фрасимах. Отчество – Халкедон. Профессия – мудрость» [2] .
Всесторонне образованные люди, софисты работали не с «вечными истинами», расположенными где-то за пределами человеческого мира и одинаковыми для всех, но персонально с каждым собеседником – в режиме реального времени.
«Достоинством софистики было умение дать ответ именно на заданный вопрос, – отмечает философ Александр Секацкий, – притом в пределах компетенции вопрошающего, не ссылаясь на эзотерическую мудрость, находящуюся где-то за семью печатями и недоступную профанам… Софистика требовала предъявления знаний в компактной форме, в момент востребования, без каких-либо жалоб на некорректность вопроса. Все, чем ты владеешь, должно находиться при тебе и извлекаться, как шпага из ножен… Вот Гиппий – он останавливает проходящих афинян и берется выиграть у них любой спор. И выигрывает. Что ты думаешь о справедливости? – спрашивает он у горшечника Каллия и слышит ответ – короткий, односложный, чаще всего неохотный. Гиппию отпущены минуты, чтобы определить интонацию и смысл и вычислить траекторию воздействия. Он должен построить речь так, чтобы не упустить Каллия, заставить горшечника стоять с открытым ртом. Гиппий должен продемонстрировать силу суждения как товар, без дураков, явить легкость и совершенство в обращении с разнородным инструментарием – и притом явить первому встречному» [3] .
Искусство софистов как нельзя лучше соответствовало эллинскому духу всесоперничества. Ориентация греков на первенство в самых разных сферах жизнедеятельности и сопутствующее ему общественное признание была принципиально новым явлением в мировой истории. Состязания как социообразующий фактор отсутствовали в Египте, в Вавилонии, в других древних культурах Средиземноморья и Малой Азии, где не знали ни атлетических ристаний, ни музыкальных конкурсов, ни даже полемики, где не могли бы появиться ни Олимпийские, ни Пифийские игры, ни Горгий, ни Демосфен. Более того, со временем агональный дух выродился и в самой Греции (Ницше относит это событие к годам правления Александра Македонского, «создавшего вселенского эллина» [4] ).
Элементы состязательности присутствовали и в области публичной политики – сама демократия выступает как не что иное, как соревнование между представителями разных политических лагерей, призом в котором является власть. Тем ценнее оказывалось мастерство эффективной аргументации, за приобретение которого люди были готовы платить подчас совершенно баснословные деньги. Курс обучения у Протагора, например, стоил сто мин [5] – в его время за эти деньги можно было купить три-четыре хороших дома в Афинах.
Подобное «стяжательство» софистов стало предметом беспощадной критики со стороны их коллег, мнивших себя приверженцами «чистой» мудрости. По словам Сократа (переданным Ксенофонтом), «красоту если кто продает за деньги кому угодно, того обзывают распутником… Точно так же, кто продает свои знания за деньги кому угодно, тех обзывают софистами» [6] . Не менее резок в своих суждениях Аристотель, утверждавший, что «софистика – это мнимая мудрость, а не действительная, и софист – это тот, кто ищет корысти от мнимой, а не действительной мудрости» [7] .
Со всей яростью ученого-энциклопедиста Аристотель обрушивается на «софистическую» манеру аргументации, более всего негодуя, что используется она якобы лишь для победы в споре, но не для поиска истины. Само слово «софист» усилиями Сократа, Платона и Аристотеля приобрело уничижительный смысл. Теперь софист – это шарлатан, лжемудрец, фокусник, эквилибрист. Кто угодно, но не философ.
На первый взгляд, подобные нападки имели под собой некоторые основания. Известно, что для софистов в самом деле не существует некой единой Истины (как она существует для Платона). По Протагору, например, истинно всё, поскольку нет на свете такой вещи, о которой не были бы возможны два противоположных мнения. А по Горгию, вообще ничто не истинно, причем, по похожей причине, а именно потому, что вещи являются всем людям по-разному. Из этого легко сделать ложный вывод о беспринципности софистов в вопросах истины. Мол, захотим – назовем истиной это, захотим – то; смотря за что нам заплатят. Однако такой вывод будет неприемлемым огрублением. Дело в том, что истина трактовалась софистами не в привычной для нас платоновской форме соответствия суждений некой высшей реальности, но лишь как функция языка. Именно в языке, в речи создается то, что явит себя как реальность.
В связи с этим в новом свете предстает старая максима, что в споре рождается истина. Истина рождается не как некий консенсус между противоборствующими сторонами, не как истина наличествующего факта, «того, как всё на самом деле», но как истина будущего факта, как то, что дает импульс истории.
Вы скажете: но что если в споре (как в частном, локальном, так и, допустим, в более широком состязании идеологий, верований, научных гипотез) победит сторона, заведомо основывающая свою позицию на заблуждении? Взять, например, того же Маркса – да, его теория завладела умами миллионов, но разве можно назвать ее истинной? В его «Капитале» описан уже несуществующий к его времени, «идеальный» капитализм; любой студент-экономист найдет в этом труде множество неточностей и анахронизмов. Да, возможно. Однако не будем забывать, что «ошибающийся» Маркс создал своим «Капиталом» новую историческую реальность, сдвинул с прежнего пути всю историю России и даже всего мира. А студент Вася с первого курса, заочно «переспорив» основателя научного коммунизма, не изменил в этом мире ровным счетом ничего.
Так можно ли считать истиной скучное соответствие идеи действительности? А может быть, подлинной, истинной истиной является как раз то, что движет историю – пламенные идеи, способные зажечь миллионы людей?
Вся суть софистики состоит в умении влиять словом на ход событий. Неудивительно, что, в отличие от «древних» мудрецов, воздерживавших от участия в политической жизни, софисты активно участвовали в публичной политике. Гиппий, Горгий, Продик выполняли дипломатические миссии. Протагор был законодателем в афинской колонии Фурии в Нижней Италии; в Афинах по поручению Перикла он разработал проект новой конституции. Родственник Платона Критий был главным из Тридцати тиранов (так называлось афинское олигархическое правительство, созданное спартанцами после поражения Афин в Пелопоннесской войне). Таким образом, свою теорию софисты постоянно оттачивали на практике. Значителен и их вклад в философию – понимание этого пришло к потомкам лишь спустя тысячелетия [8] , однако об этом мы расскажем в свое время и в другой книге.
Задачей же настоящего издания станет восстановление в правах софистики как науки убеждать. На основе ее общей методологии мы реконструировали ее приемы, овладев которыми вы будете готовы к реальному сражению на любой дискуссионной площадке – от вузовской аудитории или рэп-баттла до телевизионного ток-шоу и предвыборных дебатов. Не все эти приемы одобряются обществом. Будьте готовы, что вас будут обвинять в некорректном поведении, применении уловок и т. п. Если вы не готовы побеждать такой ценой – можете подарить эту книгу более решительному товарищу.
Только самый наивный человек может подумать, что победа всегда достигается лишь за счет честной игры. Нападение из засады, используемое в партизанской войне – прием ведь тоже не совсем джентльменский. И едва ли хотя бы одни выборы были выиграны лишь за счет «легитимных», предусмотренных гражданским законодательством методов.
Но, конечно, было бы безответственно, научив вас запрещенным приемам манипулирования собеседником, не дать и умения эффективно им противостоять. К каждому приему мы прилагаем и контрприем – в конце концов, кто знает, в чьи руки попадет наша книжка?
Глава I
Всегда готовь!
Спор позволяет добиться много – проверить на прочность свои убеждения, достичь согласия с товарищами по какому-то животрепещущему вопросу, отточить ораторское мастерство.
Что собираетесь сделать вы?
Победить в споре или просто поболтать? Убедить присутствующих в своей правоте или узнать от противника, как нужно думать по тому или иному вопросу? Выяснить без помощи Гугла какие-то факты или заразить публику мощными идеями, направить ее энергию на стоящее дело?
Наш первый совет: независимо от уровня дискуссии вы должны быть изначально нацелены на победу. Если вы во время спора думаете лишь о том, «а верна ли моя позиция? а может, прав мой оппонент? да и какая разница, кто победит?» – вы ничего не добьетесь. Вы заранее сдались.
Миф № 1.
Цель спора – поиск истины.
Мысль о том, что целью спора является установление некой истины («того, как все есть на самом деле»), кажется тривиальной и самой собой разумеющейся. И все же будьте готовы к тому, что в результате вашей дискуссии не будет найдена ни «истина», ни даже компромисс. Ваша задача – с самого начала настроиться на победу.
Чтобы достичь победы, вам необходимо быть готовым к любому развитию событий. Ничто не должно застичь вам врасплох, а значит, ваше выступление нужно детально спланировать заранее.
От всей души советуем вам не полагаться на возможное озарение во время дискуссии и вверять себя вольному потоку импровизации. Импровизация – это как бежать с крутой горы. Сначала вам кажется, что у вас все прекрасно получается, и от чувства полета мысли у вас буквально захватывает дух. Но с каждой секундой становится все труднее контролировать свои движения, и вы уже не знаете, когда и чем все это кончится.
«Остерегайтесь импровизации, – советовал выдающийся русский юрист Петр Пороховщиков (Сергеич). – Отдавшись вдохновению, вы можете упустить существенное и даже важнейшее. Можете выставить неверное положение и дать козырь противнику. У вас не будет надлежащей уверенности в себе. Лучшего не будет в вашей речи. Импровизаторы, говорит Квинтилиан, хотят казаться умными перед дураками, но вместо того оказываются дураками перед умными людьми. Наконец, имейте в виду, что крылатый конь может изменить» [9] .
Доклад, зачитанный по бумажке, производит куда менее яркое впечатление, чем речь, которая, как кажется слушателям, рождается прямо у них на глазах. Речь всегда должна казаться импровизацией, однако всякий экспромт должен быть тщательно подготовлен [10] . Еще до начала дискуссии вы должны четко знать, о чем вы будете говорить.
Это особенно важно, если вы собираетесь дискутировать со специалистом в той или иной теме. В своей сфере компетенции каждый – великолепный оратор. В компании филологов гравер Ефимов ни слова не сможет сказать о цезурах и гендека-силлабах, но о науке выбора штихелей способен говорить долго и убедительно. И даже не пытайтесь его переспорить! Не обладая необходимым минимумом конвенциональных знаний по этой теме, вы быстро сдуетесь. «Знай дело, слова придут сами», – гласило любимое изречение римского цензора Катона.
«Штихель штихелю рознь. Одно дело спицштихель, и совсем другое – больштихель». Кадр из фильма Михаила Козакова «Покровские ворота» (1982)
Впрочем, виртуозное владение предметом отнюдь не гарантирует вам победу в дискуссии.
Довольно часто, чтобы оказать влияние на публику, достаточно лишь соответствовать в своей речи ее ожиданиям, что и использует большинство политиков, с невозмутимым видом транслирующих самые банальные истины.
О том и слова афинянина Федра в одноименном диалоге Платона:
Сократ. Чтобы речь вышла хорошей, прекрасной, разве разум оратора не должен постичь истину того, о чем он собирается говорить?
Федр. Об этом, милый Сократ, я так слышал: тому, кто намеревается стать оратором, нет необходимости понимать, что действительно справедливо, – достаточно знать то, что кажется справедливым большинству, которое будет судить. То же самое касается и того, что в самом деле хорошо и прекрасно, – достаточно знать, что таковым представляется. Именно так можно убедить, а не с помощью истины.
Сократ. «Мысль не презренная», Федр, раз так говорят умные люди, но надо рассмотреть, есть ли в ней смысл. Поэтому нельзя оставить без внимания то, что ты сейчас сказал [11] .
Был и другой Федр, римский баснописец.
Миф № 2.
Оратор должен досконально владеть предметом.
Это весьма желательно, однако не необходимо. Отличную речь можно произнести и на «чужую» тему. Все дело в подготовке. Владение предметом легко симулировать – именно к этому призывает нас, например, популярная серия книг «Притворись знатоком» [12] .
Метод подготовки речи или вступительного слова к диспуту во всем подобен методу научного исследования, планированию гравировальных работ или составления списка покупок в супермаркете. Изобрел метод философ Рене Декарт, учивший в любом деле исходить из несомненного.
1. Белинский В. Г. Способ к распространению шелководства. Я. Юдицкого // Белинский В. Г. Собр. соч.: В 9 т. Т. 2. М.: Художественная литература, 1977.
2. Маковельский А. О. Софисты. Вып. 2. Баку: Азербайджанский гос. ун-т им. С. М. Кирова, 1941. С. 19.
3. Секацкий А. Прикладная метафизика. СПб.: Амфора, 2005. С. 69.
4. Ницше Ф. Гомеровское состязание // Ницше Ф. Полн. собр. соч.: В 13 т. Т. 1. Ч. 1. М.: Культурная революция, 2012. С. 298–299.
5. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М.: Мысль, 1986. С. 349.
6. Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. М.: Наука, 1993. С. 34.
7. Аристотель. О софистических опровержениях // Аристотель. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1978. С. 536.
8. Реабилитация софистов началась с Гегеля, называвшего их «учителями Греции» и подчеркивавшего, что софисты приобрели дурную славу через контраст к учениям Сократа и Платона. Позднее свидетельства Платона подвергались критике у Дж. Грота и Т. Гомперца, защищавших софистов как практических учителей Афин и Греции. В середине-конце XX в. стали появляться исследования, показывавшие, что без софистов древнегреческая философия не могла бы состояться, и поднимающие софистов до уровня равной альтернативы Пармениду и Платону (М. Хайдеггер, Б. Кассен).
9. Сергеич П. Искусство речи на суде. М.: Юридическая литература, 1988. С. 289–290.
10. Способностью сказать без подготовки речь на любую тему славился леонтиец Горгий. Но именно потому слава об этом его умении дошла до наших дней, что оно всегда считалось чем-то из ряда вон выходящим.
11. Платон. Федр // Платон. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М.: Мысль, 1993. С. 169.
12. См. напр.: Стюард К., Уилкинсон М. Ораторское искусство (притворись его знатоком). СПб.: Амфора, 2001.
Что такое софистика?
Как вы смотрите на то, что у вас есть рога? …Что, у вас их нет. А я докажу. «Бред!» — скажете вы. А я скажу — «Софистика!», и докажу.
1) «Что ты не терял, то имеешь».
2) «Рога ты не терял».
3) «Значит, у тебя есть рога».
Погодите возражать, я знаю, что тут не всё чисто! И если хотите со мной спорить, лучше спорьте с Евбулидом, кстати, это его умозаключение.
«Сколько орехов составят кучу?» — логический парадокс, сформулированный Евбулидом из Милета (IV век до н. э.) Кадр из м/ф «38 попугаев»
Софистика — это доказательство того или иного тезиса ошибочным путём. Эта наука, по крайней мере, раньше считалось, что это наука, уходит своими корнями в Древнюю Грецию. Величайшие умы того времени придавали софистике огромное значение. Софисты — «мудрствующие».
Эквивалентом мудрости считались не знания, а умение рассуждать. Но софистика как просветительная наука просуществовала крайне недолго. Всё, чем изобиловало это учение — тавтология, игра слов, безрезультатная логика, наводило на мысль о её бесполезности. И вскоре ей пришлось потесниться и вовсе затеряться среди фундаментальных точных наук и железобетонной логики.
На протяжении всей жизни человечества интерес к софистике вспыхивал не раз. Людей привлекала возможность доказать или оспорить всё, что угодно. Софизмы особенно пользовались популярностью среди интеллектуалов из аристократической прослойки общества. Свет любил забавляться, доказывая, подчас, абсурдные вещи.
Хотите доказать, что воровство — это не грех вовсе? Пожалуйста! Нет ничего проще!
Никто же не будет со мной спорить, что доставлять себе удовольствие, делать себе подарки и всячески ублажать себя родного — это есть хорошо. Ведь так. Ну, по крайней мере, ничего плохого в этом нет. Так вот. Вор идёт на кражу для того, чтоб доставить себе удовольствие, сделать себе подарок и всячески ублажить себя родного. Соответственно, воровать — это хорошо, ну, по крайней мере, ничего плохого в этом нет!
Софистика имеет несколько дроблений. Это и математическая софистика. Это и политическая софистика. Это и, так называемая, софистика спора. Также применяется софистика в религии. Духовный мир цепко ухватился за софизмы о Боге, о Рае и Аде. Церковные наставники восемнадцатого века убеждали людей, особенно простолюдинов, используя всё те же софизмы. Далёких от науки людей, не смущали «некоторые недочёты» в тезисах проповедников. Власть церкви крепчала и в образованных кругах общества, благо, аристократия того времени также практиковала «мудрые рассуждения» в искусстве спора.
Вы не поверите, но позже место под солнцем нашлось и для софистики атеизма! Любимым занятием этого направления было разоблачение церковных устоев и канонов, заявление религиозных парадоксов. Зачастую, тезисы атеистов отличались от тезисов духовенства лишь первым пунктом в цепочке доказательства. Они заменяли «Бог существует, так как…» на «Бог не существует, так как…». Причём, цепочка удачно замыкалась для обеих сторон. Вот банальный пример атеистического разоблачения с использованием софистики:
1) «Господь Бог бессмертен и всемогущ».
2) «Если Бог всемогущ, может ли Он создать то, что способно уничтожить Его?».
3) «Если да, то Он не бессмертен, если нет, то не всемогущ».
В современности софистики не существует, вернее она существует, но не представляет никакой ценности. Люди, считающие себя софистами, до сих пор издают свои труды и ломают головы над новыми умозаключениями. Ими движут чистый энтузиазм и живой интерес. В наше время между софизмом и заблуждением ставят жирный знак равенства.
Наверняка вы слышали такую фразу: «Это софистика чистой воды…». Имеется в виду, это бессмыслица, тавтология, абсурд. Но не стоит забывать, что это ещё и довольно забавно. Ведь действительно забавно доказывать то, что заведомо парадоксально. Так что, вам стоит посмотреть внимательно, может у вас всё-таки есть рога?
Как посмотреть напряжения в софистике
Софистика и педагогика
Краснопольская А.П. Софистика и педагогика // Противоречие и дискурс – М.: ИФ РАН, 2005
А.М.Краснополъская
Классическая философия и логика видели в софистике Чужого, а провоцирующая постмодернистская литература — Своего. Софистика — это острая приправа в пищу для ума: она очищает кровь и утончает мышление. Таково мнение профессиональных педагогов, приверженцев критических и инновационных ориентации в образовании. Софисты — кто они? Эти актуальные вопросы для времени перестройки образования — в центре внимания молодого исследователя.
Софистика и педагогика
Классический проект образования, предполагавший посредством сознательной рефлексии воспроизвести в теории все богатство мира с помощью различных комбинаций простейших и элементарных частей, ориентированный на прямую передачу знания и с большим оптимизмом полагающийся на «естественный свет разума», так и остался нереализованным полностью. К началу XX в. начинает формироваться иная, принципиально неклассическая парадигма, в которой элементарная дробность мира замещается плюрализмом относительных, несоизмеримых и взаимодополнительных теорий и концепций[1]. Как следствие традиционная педагогика все больше подвергается критике и кардинальным образом меняется представление о целях и задачах образования. Неклассические педагогические приемы оказываются не только в центре абстрактной рефлексии философии и психологии, а активно используются педагогической практикой, где системно-догматические и творческо-критические подходы соперничают друг с другом.
Обращаясь к проблеме классического европейского образования в контексте современной культуры, мы должны отдавать себе отчет, что стандарт-образец, своего рода эталон, на который ориентируется вся система классической педагогики образования до сих пор, был разработан классической философией XVII в., но корнями уходит в мир древнегреческой пайдейи. И в этом смысле история античной интеллектуальной культуры не безразлична современности.
Заметим, что образовательный проект, который наследовала педагогика Нового времени, идет от Платона и Аристотеля, но для самой античности это был не единственный педагогический образец. А. — И. Марру доказательно показывает, что длительная враждебность и открытый конфликт между классической философией и софистикой не в последнюю очередь отражает столкновение двух педагогических систем. Тем интереснее в современной ситуации, когда методология и структура классического европейского образования ставится под сомнение и становится объектом критики, пристально взглянуть на методологию софистики как альтернативного педагогического опыта.
Согласно А.-И.Марру, именно софисты вводят в образование новый идеал пайдейи, отодвигая на второй план традиционный спортивный идеал. В платоновских диалогах отлично показано, как афинская «золотая» молодежь предпочитает словесные прения в кругу софистов занятиям атлетикой, а это симптоматично — интеллектуальная деятельность вытесняет спорт, а культурным героем становится учитель-мудрец.
То, что происходит в греческой культуре этого времени А.-И.Марру называет педагогической революцией. По его мнению, образование в этот период сделало решительный шаг именно благодаря активной деятельности софистов. Софисты открыли и наметили целый ряд педагогических тенденций. По каким-то направлениям движения пошли после них, составив основу классического европейского образования, какие-то были вытеснены из педагогической практики, так как педагогика зачастую оказывается излюбленным поприщем консерватизма. «Даже по беглому обзору можно судить об изобилии новшеств, введенных софистами в греческое образование: они открыли много различных путей, из которых не все были ими в равной степени исследованы, и ни одного они не прошли до конца»[2]. По мнению Марру, педагогическая революция и софистика в целом как социокультурный феномен представляется вдохновленной скорее методическими, чем политическими мотивами. Опираясь на достигшую зрелости культуру, предприимчивые преподаватели
вырабатывают новые методы, более полное, более эффективное, с большими притязаниями образование, чем то, которое было известно до них[3].
С большой долей уверенности можно утверждать, что софисты оказались родоначальниками такого явления в культуре, как массовое (общее) образование. Опираясь на коммерческий успех софистической практики и все возрастающую на протяжении V—IV вв. престижность образования, полученного у софистов, можно также говорить об эффективности их преподавания в соответствии с поставленными целями.
Софисты открыли спор о проблеме образования. Та деятельность, которой занимаются и Сократ, и Платон, и софисты называется одним и тем же словом — paideia — воспитание, обучение, образование, и, тем не менее, они оказываются непримиримыми противниками.
Дадим схематичное представление о системе сократовского воспитания. Согласно В.Йегеру, принципиальное отличие пайдейи Сократа от пайдейи софистов заключалось в том, что последние выносят за скобки морализаторские и идеалистические моменты образования. Сократ же вносит в педагогику этический момент. Основа его деятельности — спор о добродетели — стремление к нравственному анатомированию, поиску природы человека[4]. Сократовский способ воспитания — в первую очередь «забота о душе», которая понимается Сократом как богослужение, открытие божественного в человеке. Манера его бесед сводится к двум основным формам — увещеванию (protreptikos) и испытанию (elegkos), которые призваны акцентировать внимание на идее «заботы о душе».
По мнению В.Йегера, именно у Сократа слово «душа» обретает для европейской традиции духовную и нравственную ценность. Душа столь же отделена от тела, как и от различных внешних благ. В фундаменте сократовского воспитания лежит строго определенная иерархия ценностей. Душевные блага занимают в ней первое место, телесные — второе, а внешние, например собственность или власть, — последнее[5]. Именно эта всецело аксиологичная система воспитания будет подхвачена всеми позднейшими культурами.
Важно и то, что для Сократа этический кодекс предначертан природой человека. Душа — неотъемлемая часть человеческой «природы». В то время как благодаря сосуществованию тела и души — различных частей человеческой «природы» — тело человека одухотворяется, душа принимает на себя отражение телесной природы. Духовным оком душа воспринимается как нечто осязаемое, так как способна подчиниться форме и порядку Космоса. Как и тело, она
является частью Космоса, более того, она сама по себе — Космос[6]. Эта аналогия души и тела распространялась и на то, что Сократ обозначал сложно переводимым словом «arete» — доблесть, добродетель; вообще совершенство, превосходство, достоинство (как физическое, так и нравственное); мужество (у Гомера); услуга, всякое благополучие, благородство (в том числе и у животных и неодушевленных предметов). Это слово, так почитаемое в древнегреческом полисе, обозначало многие совершенства человека и мира вообще, и очертить семиотические границы этого понятия практически невозможно. Спор Сократа с софистами о Благе как раз и представляет собой спор о природе arete. Попробуем увидеть, где проходит водораздел между пониманием этого термина Сократом и софистами. Источники не оставляют сомнений в том, что, рассуждая об arete, платоновский Сократ имел в виду гражданскую добродетель. Воспитание Сократа основано на том, чтобы спровоцировать у ученика сознательное движение к внутреннему миру, но для описания внутреннего мира души используются политические понятия. Этическое Сократа (у Платона мы увидим наиболее осязаемое очертание этой мысли) во многом уравнивается с политическим, и в первую очередь относится к вопросам общественного бытия, гражданской добродетели. Упор в процессе поиска добродетели делается на отыскание гражданских норм поведения людей. Таким образом, мы приходим к естественному выводу, что мораль тесно связана с институтом власти, и в первую очередь есть гражданская добродетель. В этом смысле Платон, афинянин, причастный к политике, мог лучше понять Сократа, нежели метеки-софисты. Моральный дискурс Сократа — преимущественно дискурс власти.
Софисты демонстрируют принципиально другой подход к теории ценностей, его можно назвать критическим и релятивистским. Софисты по-своему используют и понятие «arete». Софисты — метеки, которые добровольно выбирают жизнь странствующих в ореоле славы учителей, занимающихся ремеслом преподавателя, чтобы путешествовать. Тот, кто добровольно становится метеком, не желает быть ни господином (свободным гражданином полиса), ни рабом, а оказывается просто свободным человеком, далеким от требований политической этики данного полиса. Софист — рафинированный новомодный индивидуалист, раскачивающий авторитет внешних законов, употребляющий понятие свободы по-новому (традиционно у греков в классический период свободный человек — понятие прежде всего государственного права). При внимательном рассмотрении педагогических приемов софистов, мы увидим неистощимый интерес
к движению внутри личности. Главный мотив воспитательной системы софистов заключается в переживании неустойчивости представлений о добродетели. И на главный вопрос — может ли софист научить arete — мы сможем ответить утвердительно. Только софист не учит arete, а помогает воспитаннику в процессе интеллектуальной борьбы конституировать arete. Говоря о софистическом arete, мы понимаем это слово только в контексте состязания, древнегреческого агона. В процессе образования для софистов на первый план выдвигается арете как способность к самоутверждению. Пайдейя для софистов — в первую очередь, тренировка ума, природа arete — творческие возможности личности.
Таким образом, софисты не отказываются от самого понятия «arete», но работают с ним в контексте релятивизма, максимально исключая из воспитания этические проблемы. В этом ракурсе вполне правомерным звучит упрек Ницше по отношению к Сократу, который, по его мнению, воспитывал других в духе своих нравственных требований.
Мудрое незнание — необходимый источник движения для философской школы, но для специалистов в пространстве общего образования, каковыми были софисты, определяющее понятие — «полиматия», компетентность во всех областях. Платон с возмущением описывает ситуацию, в которой софисты высказываются о своей способности говорить обо всем и справляться с любым противником, споря на любую тему. Недоверие Платона к полиматии оправдано, если подходит к этому явлению с позиции научно-исследовательского процесса, так как компетентность во всех областях — синоним поверхностной эрудиции. Но софисты — не ученые, а организаторы образовательного процесса, и в этой ситуации установка на полиматию позволяет сделать его более мобильным и увлекательным.
Софистическую практику обучения устной речи условно можно разделить на формальную и ситуативную. Педагогические приемы, относящиеся к практике первого типа — технические и исполнительские, они наиболее полно освоены традиционной педагогикой, ориентированной на получение знания. Приемы второго типа — пространство более свободной игры со словом, в котором риторика открыто встречается с эристикой.
Если говорить о формальных методах софистов, то в первую очередь стоит упомянуть о Горгии из Леонтин, который до мельчайших подробностей разрабатывает речевые клише. Вся риторика, как античная, так и более поздняя, будет пользоваться этими строго зафиксированными риторическими фигурами. Софистами, начиная с Горгия,
развивается показательное красноречие — эпидиктические речи, не имеющие никакого смысла вне школы, то есть вне досужего времяпрепровождения в кружке знатоков и ценителей красноречия как такового, независимо от его практического применения. Во множестве появляются «Руководства» по риторике, и тем самым сфера культивированной и рефлектированной речи расширяется необыкновенно[7] . Если рассматривать формальный риторический курс Горгия в самой общей форме, то он включал в себя набор типовых речей, а точнее речи-образчики, их изучение учениками и самостоятельное написание подражательных речей. Целый раздел риторики был посвящен проблеме нахождения идей и доказательств. Здесь анализ опыта привел софистов к очень ценным идеям. Они обратили внимание на то, что большая часть рассуждений может применяться в различных случаях. Например, лесть в адрес судей и критика показаний, полученных под пыткой. Антисфен сочинил таким образом целый сборник Введений, пригодных для любой речи. Сюда же относятся отвлеченные рассуждения на общие темы. Это открытие привело к появлению так называемых «вездесущих пассажей». Неотъемлемый момент обучения был связан с усвоением этих «пассажей». Софистами были выведены общие правила, которые, будучи сведены в единое учение, послужили основой систематического обучения ораторскому искусству.
Помимо этого они занимались систематической разработкой и исследованием «общезначимых тем». Речь идет об отвлеченных рассуждениях на такие темы, как справедливое и несправедливое; естественная справедливость и установленные людьми законы и т.п. Всякая речь может быть сведена к этим простым идеям, которые всякий ученик софистов прорабатывал по много раз: это те самые «общие места», существование и плодотворность которых впервые открыла софистика. Становится хорошим тоном уметь рассуждать на определенные темы, незнание которых означало невоспитанность, неприличную для свободного человека.
Формальные и теоретические предписания, по всей видимости, давались софистами в самом общем виде, так как они отлично понимали, что для словесных баталий мало только подражательного умения и набора общих знаний. Схема имеет смысл, только если ее можно использовать в различных ситуациях, а это значит, если освоено умение произвольно заполнять ее новым содержанием и оригинальными идеями и доказательствами. Целый отдел риторики был посвящен нахождению, inventio, тому, как и где отыскивать идеи. Именно способность изобретать дополнительные, неявные, маргинальные
смыслы является главным мастерством и условием победы в споре, мобильности и способности убеждать. И тут возникает необходимость принципиально иной методологии, направленной на развитие творческих способностей. Эта тема заслуживают особого внимания, так как эта сторона деятельности софистов не была в полной мере исследована педагогической наукой, и открывает важный вопрос, как расставлять акценты в образовании: важнее дать набор систематических знаний или научить самостоятельно думать?
Состязательность лежала в основе единой преподавательской концепции софистов. Как следствие, искусство диспутов стало основным методом поддержания школьной жизни. Поэтому именно эристика — спор ради спора и ради победы сознательно культивируется софистами. Эристика, используемая софистами в порядке школьной игры, открыла много различных путей в воспитании гибкого мышления.
Мы будем понимать эристику в контексте устоявшегося в литературе различения диалектики — вопросно-ответной процедуры, ориентированной на поиск истины, и эристики — спора лишенного какой-либо аксиологически значимой цели. Заметим, что в классической парадигме философии весь учебный процесс фокусируется на усвоении знания и познании объективной реальности. Спор же рассматривается как речевая деятельность, направленная на устранение разногласий и нахождение консенсуса. Каждому участнику диалектического спора следует стремиться скорее не к выражению своего мнения, а к достижению или усвоению истинного знания. Софистический спор напротив предполагает формирование и утверждение своей автономной позиции. Сам вопрос о постижении истины посредством спора софисты ставили под сомнение[8].
Софисты обучали двум видам технэ: искусству убеждать и искусству говорить — овладение ими и составляло содержание их образования. Искусству убеждать учили с помощью тренировки способности побеждать в любом споре, относительно любого предмета. О про-тагоровском методе обучения искусству убеждения можно судить по сборнику двойных речей, монотонному перечню противоположных мнений, сгруппированных попарно, который был составлен кем-то из его учеников. Смысл этих речей заключается в том, что по всякому вопросу всегда может быть доказано как «за», так и «против». По всей видимости, в этом же была суть работы Протагора «Антилогии». Если вокруг любой вещи всегда есть два аргумента, противоречащих один другому, то можно приводить доказательства и последовательно их аннулировать. Следовательно, самое главное, чем может овладеть
ученик, — способностью вести спор, организовать турнир доводов против доводов. Мастерство, которое преподавал Протагор, заключалось в умении придать вес и значение любой точке зрения, в том числе и противостоящей ей[9].
Таким образом, эристика не ставит целью устранение разногласий, а тренирует мастерство речи. Установка софистической педагогики на то, что любая позиция может быть оспорена и любой аргумент должен встретить контраргумент, неизбежно связана с отказом от принципа непротиворечивости, единства познаваемой реальности. Как следствие, игра оказывается сквозным принципом обучающего взаимодействия. Подобная стратегия, с одной стороны, стремится передать ученикам именно практическую способность осваивать язык в действии, соотноситься с действительностью и ориентироваться в конкретной ситуации, а с другой стороны, наглядно демонстрирует возможность многообразных интерпретаций. Достижение консенсуса в софистическом споре практически невозможно, но спор обладает другой ценностью: дает возможность осознать, что любые знания, представления и нормы всегда относительны, ограничены, не могут быть исчерпывающе определенными и доскональными, обладают всегда своей особой сферой применимости. Взамен жестких, монолитных, незыблемых, внеличностных, однозначно детерминированных знаний о строго упорядоченной и неизменной реальности (фундаментализм) приходят динамичные, относительные, неустойчивые, неопределенные, но автономные мнения (антифундаментализм,).
Важно именно забросить ученика в подобное состояние, а не рассказывать об этом: невозможно адекватно и однозначно при помощи прямого заявления донести до слушателей идею неоднозначности любых сообщений. В современной педагогике все чаще звучит мысль о том, что устойчивая внутренняя мотивация к обучению формируется лишь тогда, когда ученику дают возможность самому сделать открытие. Цели эристической борьбы ориентированы на то, чтобы спровоцировать каждого активно высказываться.
Для диалектического спора важен принцип: сначала думать, а потом говорить. В эристике самое главное принудить ученика к говорению, спровоцировав тем самым мыслительный процесс. Процесс понимания для софистов — не уяснение заложенного в вещах подлинного смысла, а процесс изобретения этого смысла. Проблема действенного слова и дарующего смысл вымысла является одной из самых интригующих софистику проблем. То, что в классической философии «пустое говорение и болтовня», в мире софистов
обладает познавательной ценностью. Софистов принципиально не интересует истина как таковая, истина сама по себе, их цель — умение ориентироваться в конкретной ситуации. Софисты стремятся передать своим ученикам именно практическую способность осваивать язык в действии.
Они были первыми, кто выдвинул как таковую проблему kairos — подходящего и благоприятного момента, верных (уместных) и своевременных слов[10]. Софист, использующий эристику как метод, не соотносит свои позиции с единственностью истины, он соотносит свои позиции только с мгновением, которое дает нам kairos, случай, возможность. Софист ориентирован на жизнь в настоящем времени; он с помощью определенных методов, приемов, хитростей, махинаций всего лишь пытается «схватить kairos за вихры». Платон вкладывает в уста Протагора реплику, которая отлично подтверждает эту интерпретацию интеллектуальной позиции софиста. Для Протагора мера истинности — лучшее. Дело не в том, чтобы ложь выдать за истину — это и не нужно, и невозможно сделать, — но, говорит Протагор, «тот, кто в силу тягостного расположения души помышляет о вещах столь же тягостных, непременно будет помышлять и об иных вещах; вот эти-то образы кое-кто по неопытности называет истинными, а я скажу, что один из них лучше других, но не правдивее нисколько»[11] . Софист посредством своих речей, как врач посредством лекарств, умеет привести человека не от ложного мнения к истинному, но от худшего состояния к лучшему. Таким образом, мерой истины становится наличный успех. Софистами поднимается вопрос о том, что понятия «важность», «необходимость», «реальный интерес», «лучшее в данный момент» обладают в тысячу раз большей детерминирующей силой, чем понятие «истина». Не потому, что они подменяют понятие истины, но потому, что они служат мерой истинности того, что проговаривается. Преследование прагматических целей, когда оно ведется искренне, зачастую игнорирует моральные соображения. Мы не можем знать заранее, чем окажется лучшее по отношению к тому, что в данном обществе мыслится поучительным.
Особенно интересным кажется то, что именно изучение поэтов использовалось как повод для дебатов, в которых софисты демонстрировали виртуозное владение искусством задавать и отвечать на вопросы. Обращение к поэтическим текстам и эстетическим аспектам языковых игр развивает способность выразить свои эмоции на образном языке. Софисты предлагали ученикам образец речи, которая трактует какой-то общеизвестный сюжет, чаще всего это были поэтические тексты с парадоксальным или противоречивым сюжетом: похвала
Елене, апология Паламеда, Геракл на распутье порока и добродетели и т.п. Таким образом, софисты использовали метод аллегорического толкования поэтических текстов как орудие «тренировки ума».
Поскольку эристика не подчинена вектору движения к истине и задает особое коммуникативное пространство, в котором появляется ценность освоения языка во всех его метаморфозах, она дает возможность мысли свободно двигаться. Например, появляется возможность задать избыточный и чрезмерный вопрос.
В истории культуры вопрошанию отводится особенное место. Феномен философствования рождается из акта удивления и вопроша-ния. Традиционно тема вопрошания входит в историю философии с именем Сократа, тем не менее, пристально присмотревшись к софистической практике, мы увидим, что наиболее полно и последовательно вопрошание как педагогический прием используется именно софистами.
Важно то, что у Платона вопросы задаются строго под цель анализа теоретических проблем этики или политики. Причем постановка вопроса, как правило, жестко диктует траекторию возможного движения мысли. Для софистов же постановка вопроса — это еще и механизм поиска новых идей, которые позволят занять лидирующую или властную позицию в коммуникации. Идею, которая даст возможность победить в споре, можно добыть в процессе постановки чрезмерного вопроса. Интересно наблюдение Г.В.Сориной, рассматривающей различные аспекты вопросно-ответных процедур на примере анализа диалога «Горгий». В платоновских диалогах Сократ не просто демонстрирует то, как надо вести за собой своих собеседников через вопрос. Он предлагает определенный алгоритм вопрошания и вводит правила работы внутри вопросно-ответных процедур, но там же часть их регулярно нарушается. В некоторых случаях Сократ использует и софистические приемы. Например, задает вопрос о том, что кажется совершенно ясным, зачастую ставя таким «простым» вопросом в тупик. В «Горгий» Сократ и его ученик Херефонт начинают беседовать с Калликлом, в доме которого остановился знаменитый и очень хорошо знакомый всем участникам софист Горгий. Сократ задает вопрос, который приводит всех в замешательство: «Кто он (Горгий) такой?». Тупиковость ситуации связана с тем, что в явной предпосылке вопроса никак не намечается путь развития ответа: все участники диалога знают, кто такой Горгий — знаменитый и влиятельный учитель красноречия. Явная предпосылка этого вопроса совершенно неинформативна. Остается неясным, какую информацию хочет получить спрашивающий, какой информацией он уже владеет,
с какими смыслами и подтекстами задается вопрос. В силу этого задающий вопрос мог в качестве ответа получить либо просто неответ, либо самые неожиданные варианты ответов. Почему же все-таки Сократом формулируется такой неопределенный вопрос? Чтобы адекватно понять это, нужно включить в анализ наряду с явными и неявные предпосылки вопроса. При внимательном рассмотрении оказывается, что смысл этого вопроса в том, что неявная его предпосылка отсылает к политической дискуссии. Сократ, задавая на первый взгляд глупый в сложившийся ситуации вопрос, обозначает свою политическую позицию, ставит под сомнение адекватность ораторского искусства (для Сократа красноречие принадлежит той части дела, «которое прекрасной никак не назовешь») и провоцирует дискуссию на эту тему[12].
Согласно педагогической технике Протагора, ученик должен был задавать вопросы независимо от того, возникали они у него или нет. С одной стороны, необходимость задать вопрос ради вопроса зачастую снимает психологическое напряжение, связанное с боязнью задать так называемый «дурацкий» вопрос, вопрос не по содержанию, что часто тормозит творческую активность. С другой стороны, насильственным образом конструируемый вопрос, иногда неожиданный даже для того, кто его задает, может приводить к выходу за пределы сложившегося предзаданного понимания, неизбежно сталкивает с опасным, но необходимым «Другим». Необходимым потому, что только «Другое» заставляет переступать границы и покидать фиксированные позиции. Особенность чрезмерного вопроса заключается в том, что его задают не для того, чтобы устранить или уменьшить познавательную неопределенность, а чтобы ее преумножить. Это способствует мотивации в познавательном процессе.
Вспомним в этом контексте слова С.С.Аверинцева, который тонко чувствовал этот ход мысли. Разделяя философию и риторику, относящуюся к философии как нечто внешнее, мы безнадежно модернизируем проблему. Горгиевы фигуры, их ритм, уже ведут за собой мысль. Мы не можем рассматривать философию как архив готовых результатов мысли, готовых и замкнутых доктрин и систем. Философские концепции и схемы — скорее запечатлевшийся в конкретных текстах живой процесс мышления, каждый раз осуществляющий себя в неповторимой исторической ситуации. Мыслительная работа идет с работой над словом рука об руку. Мысль выясняет себя и утверждает, соотносясь со словом и будучи измерена его мерой[13]. И в этом смысле создание «арены», представившей простор для открытий и постановки вопросов, где слово обретало свою свободу, играло
определяющую роль в развитии философии. Софисты разрабатывают технику дискуссии. Мысль блуждает и обретает себя в языке, в эристически напряженной атмосфере, в контексте спора. Таким образом, сама форма софистического дискурса такова, что неизбежно является неустойчивой и максимально открытой, так как она не подчинена вектору движения к истине, а возникающие вопросы не требуют конкретных ответов или предполагают множество возможных ответов.
Помимо чрезмерных вопросов эристика поощряет задавание провокационных вопросов или вопросов-капканов, которые также пробуждают интерес и энергию творчества, стимулируют творческое воображение и изобретательность. Приведем несколько примеров подобных провокационных софистических вопросов: «продолжаешь ли ты носить рога?», «кого следует слушаться: мудрых или отца?», «что следует делать: полезное или справедливое?», «что предпочтительнее — терпеть несправедливость или причинять вред другому?». Учитывая общую установку на внезапность вопроса в заданных условиях и игровой момент обучения в целом, можно наиболее полно использовать потенциал ассоциативного и образного мышления.
Обучение софистов, исходя из всего вышесказанного, скорее развивает личность, нежели дает знание. Эристика оказывается именно тем продуктивным методом, который позволяет педагогике выходить за пределы обусловленного усвоенными знаниями мышления. Необычайно ценным для педагогики софистов явилось осознание ими того, что в образовательном процессе допустимо стирание грани между правильным и неправильным, а главное — между знанием и незнанием. Творческий процесс мышления принципиально отличается от мышления нормативного, программируемого. В современной ситуации об этом много говориться представителями гештальтпсихоло-гии[14]. М.Вертгеймер, к примеру, замечает, что основным упущением классической системы образования, ориентированной на процесс получения и трансляции объективного неискаженного знания, является то, что мышление в этой парадигме рассматривается как репродуктивный процесс, творческий же аспект мышления практически не учитывается[15]. Свойство мышления, исходящего из оперирования прошлыми знаниями в гештальтпсихологии, называется направленностью, но цель образования заключается вовсе не в том, чтобы только дать набор знаний и зафиксировать тем самым ход мыслей. Давать знания необходимо, но так же важно научить активизировать интуицию, свободный поиск и воображение. Все самое интересное в мышлении происходит тогда, когда знания используются не
в той форме, не в том качестве, в котором они существуют объективно, скажем, в учебнике, а произвольно искажаются и сливаются, то есть создаются новые мыслеобразы. При этом самое важное, что эти знания, неправильные с точки зрения здравого смысла и учебника служат дальнейшим творческим поискам.
Конечно, велика опасность исчезновения грани между умом и безумием, смыслом и бессмыслицей, мнением и знанием, рассуждением и чистой риторикой, но так же велика опасность того, что мы не заметим, что грань эта всегда тонкая, подвижная и почти всегда ускользает.
[1] Кузнецов В.Ю. Философия преподавания философии // http:// www. azbuk. net
[2] Mappy А.-И. История воспитания в античности. (Греция). М., 1998. С. 88.
О софистических диалогах Платона.
The dialogues of Plato, turned to the names of sophists, are analysed in the article. An author considers that they make an separate integral group in the Corpus Platonicum and asserts that their unity is determined by a general aim of these “sophistical dialogues” in Plato`s paideitical program. He asserts that, the main task of these dialogues is making of immunity to sophistry indifference to truth. For the ground of this idea author makes an attempt to investigate dramaturgy, poetics and rhetoric of these dialogues. key words: Plato, dialogue, rhetoric, sophistry, paideia.
See Full PDF
See Full PDF
Related Papers
Вестник Русской христианской гуманитарной академии
Download Free PDF View PDF
В.В.Прокопенко // Філософські перипетії. Вісник Харківського національного університету ім. В.Н. Каразіна. – 2012. – № 1039. – С. 3 – 12. The article, which relates to history of ancient philosophy, is dedicated to analysis of the Plato`s dialogue Meno. The detailed examination of the dialogue leads us to the conclusion, that there`s a deep connection between Meno and other dialogues of Plato such as Phaedrus, Phaedo and Theaetetus. First, it refers to the theory of ideas and conception of the recollection. This link explains by the special place and role of «Meno» in the structure of Plato`s paideia. «Meno» is the transition from maieutic education to the dialectical one. key words: Dialogue, recollection, theory of forms paideia, maieutics, dialectics.
Download Free PDF View PDF
Download Free PDF View PDF
Культурное наследие Востока, Москва, 1985
THE DIALOGUE FORM OF THE «DISPUTE OF A MAN WITH HIS BA
Download Free PDF View PDF
Download Free PDF View PDF
This paper (in Russian) discusses dogmatic, antidogmatic and dialogical approaches to the interpretation of Plato’s dialogues (arguing in favour of dogmatism)
Download Free PDF View PDF
The dialogue “Xenedemos, or Voices” is a little-known philosophical work by Theodoros Prodromos, an outstanding 12th century Byzantine writer. The objective of the paper is to reveal, who of Byzantine intellectuals of the time could serve as prototypes of the main protagonists of the dialogue. The historical and logical content of “Xenedemos” is analysed. It is argued that its main character, named Theokles, encompasses crucial features of Michael Psellos and John Italos.
Download Free PDF View PDF
Труды кафедры богословия
Статья представляет собой расширенную версию доклада «ΣΟΦΙΑ у Платона и Аристотеля (можно ли видеть в ней истоки русской софиологии?)», сделанного автором на научном семинаре кафедры богословия Санкт-Петербургской духовной академии 23 октября 2019 года. У Платона σοφία часто встречается в общеупотребительном значении (софия-мудрость демиурга, политика, мыслителя), что объясняется культурным бэкграундом персонажей диалогов, являющихся чаще всего либо софистами, либо искателями софии. В строго философском смысле он нередко использует «σοφία», «φρόνησις» и «νοῦς» в качестве синонимов. Σοφία оказывается первой из добродетелей, соответствующей разумной части души в человеке (λογιστικόν), и сословию философов-правителей в идеальном государстве Платона. У Аристотеля синонимичное употребление «φρόνησις» и «σοφία»-в «Протрептике»; в «Никомаховой этике»-строгое смысловое разграничение между ними: Σοφία становится наукой о том, что есть наиболее ценное, и относится к эпистемической (ἐπιστημονικόν) части «τὸ λόγον ἔχον» (разумной способности души). В «Метафизике» σοφία оказывается наукой о первых причинах и началах и отождествляется с первой философией, становясь теологией. Оба мыслителя согласны, что σοφία относится к области божественного, поэтому различие в понимании природы и сути мудрости зависит от разных представлений о предельных основаниях бытия. У Платона и Аристотеля σοφία не персонифицируется, поэтому истоки позднейших софиологических спекуляций следует искать в иудейской литературе премудрости, а также в мистико-эзотерических течениях рубежа эпох.
Download Free PDF View PDF